Главный зодчий Петербурга Карл Росси. Путь к мастерству – Часть 36

Опубликовано: Май 29, 2012

«Размеры предлагаемого мною проекта превосходят принятые римлянами для их сооружений.

Неужели побоимся мы сравниться с ними в великолепии? Под этим словом следует понимать не легковесность украшений, а величие форм, благородство пропорций и прочность материала.

Это сооружение должно быть вечным.

…Все прекрасные здания, существующие на Дворцовой и Галерной набережных, как бы требуют того, чтобы этот проект был осуществлен; из-за изрезанности берега Адмиралтейства прерывается сообщение между обеими набережными — достойными памятниками Русской империи.

Пусть сооружение этой набережной ознаменует эпоху, в которую мы воспринимаем систему древних, поскольку памятник в целом должен превзойти своим величием все, что создано европейцами нашей эры…»

«Пусть сооружение… ознаменует эпоху, в которую мы воспринимаем систему древних…» Какую эпоху, какую систему? Что означает эта фраза? Попробуем познать ее скрытый смысл.

В Париже или в Риме архитектор наверняка прочел — не мог не прочесть — труд И. Винкельмана «История искусства древности». Просветитель, историк, археолог утверждал, что античные мастера достигли вершин своего творчества только благодаря наличию политических свобод и независимости художника от произвола правителей. Вывод первого европейского искусствоведа навсегда стал твердым убеждением Карла Росси. А вольный дух Франции и Италии мог окончательно утвердить его воззрения на ход истории и права человека.

Петербург встретил помощника архитектора тоже совсем новой, необычной для Росси атмосферой. По воспоминаниям того же Ф. Ф. Вигеля, «… все чувствовали какой-то нравственный простор, взгляды сделались у всех благосклоннее, поступь смелее, дыхание свободнее…». Благородные и справедливые указы и постановления публиковались чуть ли не еженедельно: амнистия всем томившимся в казематах Тайной канцелярии; разрешение на ввоз книг из-за рубежа и на открытие частных типографий; запрещение полиции чинить кому-либо обиды и притеснения; необходимость создания Свода законов, «кои одни могут сделать в государстве счастливые времена», и, наконец, запрещение продажи крестьян без земельных наделов — первый осторожный шаг к отмене крепостного права. Все это вселяет радужные надежды даже у самых завзятых скептиков. Поэтому через тридцать с небольшим лет декабрист Николай Тургенев, которого не заподозришь в симпатиях к царю, напишет: «Александр в эту пору своей жизни представлял вообще явление необычайное в русской истории и обнаружил столько искреннего желания добра и справедливости, что именно поэтому возбудил к себе сочувствие и уважение всех честных людей не только в России, но и в Европе». Казалось, что Россия стремится к духовному сближению с вольнодумным Западом. И восторженный, романтический помощник архитектора уверовал в подобную возможность. Вот почему свою грандиозную набережную он мысленно видел как памятник новой эпохе, наступающему в России «золотому веку». Не знал, не мог знать, что всего через пять лет газета «Санкт-Петербургские ведомости» в ответ на усилившиеся слухи об отмене крепостного права напечатает сообщение: «Некоторые злоумышленники распространяют ложные слухи о том, будто бы правительство намерено прервать тесную связь крестьян с дворянством, но слухи эти не имеют ровно никакого основания…»

Ю. Овсянников