Главный зодчий Петербурга Карл Росси. Путь к мастерству – Часть 41

Опубликовано: Июнь 12, 2012

4 января 1807 года Росси просит у Шереметева аудиенции. Через два дня Николай Петрович Шереметев в кабинете своего дворца на набережной Фонтанки вручил ему рекомендательное письмо в Москву:

«Милостивый государь мой Дмитрий Адамович!

Вручитель сего господин Росси, сын покойного Лепика, по препоручению ему в рассуждении постройки театра, отъезжая в Москву, просил меня снабдить его рекомендацией) по известности мне добрых правил и поведения, коими руководствуются все состоящие в службе, не мог отказать в желании господина Росси.

Покорнейше прошу Ваше Превосходительство не оставить его благосклонностию Вашею, а также при удобном случае представить и Его Сиятельству князю Александру Михайловичу и повторить, что сей молодой человек, почитаю, быть этого достоин…»

Дмитрий Адамович — граф Олсуфьев, сын бывшего статс-секретаря Екатерины II, знаменитого почитателя и собирателя живописи, — лицо очень известное в первопрестольной. Александр Михайлович — князь Голицын, московский губернский предводитель дворянства — второй человек после губернатора.

Через две недели во дворец на Фонтанке пришел ответ из Москвы: «Сей час вручил мне господин Росси письмо Ваше от 6го, а как в то же самое время князь Александр Михайлович у меня случился, то имел честь оного представить; господин Росси быть хорошим человеком…»

Итак, Карл Росси произвел на вельмож впечатление «хорошего человека». Иначе в Москве и быть не могло. Здесь проживали опальные, несогласные и недовольные, обедневшие наследники старинных родов и богатые провинциальные помещики, короче — все те, кому не нашлось места при дворе или в чопорном петербургском свете. Древняя русская столица противОгюставляла себя новой, подчеркивала свою особливость и чудила. «Бывало, богатый чудак выстроит себе на одной из главных улиц китайский дом с зелеными драконами, с деревянными мандаринами под золочеными зонтиками. Другой выедет в Марьину рощу в карете из кованого серебра 84-й пробы. Третий на запятки четырехместных саней поставит человек пять арапов, егерей и скоморохов и цугом тащится по летней мостовой…» Через два с лишком десятилетия Пушкин с грустью заметит: «Невинные странности москвичей были признаком их независимости». Посему и любого «перебежчика» из Петербурга встречали, в пику столичным фанфаронам, нарочито радушно.

Ю. Овсянников