Мастер лепки и фантазии Франческо Растрелли. Художник и заказчица – Часть 45

Опубликовано: Декабрь 24, 2012

15 июня, в понедельник, в Большом зале Петергофского дворца — куртаг. Звучит итальянская музыка. По окончании куртага — вечернее кушанье. За ужином императрица изволила милостиво обратиться к обер-архитектору о строительных работах в Царском Селе.

«Барокко, — отмечает П. Муратов в своей книге «Образы Италии», — не только архитектурный стиль, даже не только новый принцип в искусстве. Это целая эпоха в истории нравов, понятий и отношений, феномен не только эстетический, но и психологический. У барокко были не только свои церкви и дворцы, у него были свои люди, своя жизнь. Они не менее живописны, чем его архитектура… Религиозный пафос и страсть к обилию украшений сочетались как в искусстве, так и в жизни барокко… Повсюду слишком пышное воображение, одинаково волнующие архитектурные линии и человеческие биографии».

Определения, вполне применимые и к императрице, и к ее обер-архитектору — последним и, вероятно, самым ярким представителям российского барокко. Пожалуй, именно единство этого психологического феномена Елизаветы Петровны и Растрелли позволило зодчему полностью раскрыть свой талант именно в годы ее царствования.

…Петергофский дворец просторным открытым вестибюлем смотрит на Верхний сад, на дорогу, идущую по суше. Главный фасад дворца обращен к неумолчно шумящему морю.

От партера парка с фонтанами широкие террасы ведут к вершине гряды, где возведен дворец. Прием, аналогичный с дворцом Сан-Суси под Берлином. Но странное дело — там, в Потсдаме, с подъемом на каждую террасу дворец становится все менее и менее виден, он как бы постепенно проваливается под землю. В Петергофе — наоборот. Дворец вырастает над террасами, стремясь оторваться от земли. Лишь первый этаж, обработанный в руст, дает ощущение материальности и устойчивости.

Ю. Овсянников