Главный зодчий Петербурга Карл Росси. В зените славы – Часть 22

Опубликовано: Апрель 1, 2013

На доклад мой Государю Императору прошения Вашего Высокоблагородия, с увольнением Вас от занятий по Строительной комиссии, Его Величество, снисходя на прошение Ваше, всемилостивейше повелеть соизволил: по случаю болезненного состояния уволить Вас от всех занятий по строению, со сохранением всех получаемых Вами окладов, с тем, чтобы Вы воспользовались свободою для излечения расстроенного Вашего здоровья и чтобы не потерять человека с столь отличными талантами по своей части.

Сию высочайшую волю Вам объявляю.

Министр Императорского двора, князь П. Волконский,

Вице-президент Н. Селявин»

А внизу приписка: «В заключение сего рекомендую Вам поспешить представлением счетов по строению театра, дабы не замедлить окончательными отчетами по сему предмету». Маленькая капля яда в бочку с медоточивыми словами похвалы.

Слава «не потерять человека с столь отличными талантами» — красивая реплика, брошенная в публику актером, исполняющим роль рачительного хозяина. А на самом деле «державный фельдфебель», как окрестил Николая Павловича историк С. Соловьев, «был страшный нивелировщик: все люди были пред ним равны, и один он имел право раздавать им по произволу способности, ум… Он… до конца не переставал ненавидеть и гнать людей, выдававшихся из общего уровня».

Эту ненависть рождал страх. Император впервые ощутил его 14 декабря 1825 года. Но тогда страх еще был небольшим. Он сумел одолеть его и держался молодцом. Шли годы, а страх продолжал жить в нем. После известий об Июльской революции 1830 года во Франции, после холерных волнений в Москве и Петербурге, возмущений новгородских военных поселян и, наконец, восстания Варшавы стало ясно, что страх сделался намного сильнее.

А в 1832 году император все же сумел этот страх перебороть. Одолев его, он судорожно принялся искать главную охранительную идею власти, чтобы внедрить ее в умы народа, в первую очередь молодого и потому самого бунтарского, самого опасного поколения. На помощь императору неожиданно пришел Сергей Уваров. Президент Академии наук, знакомый Карамзина, Жуковского, братьев А. и Н. Тургеневых, он совсем недавно назначен товарищем министра народного просвещения. После ревизии Московского университета этот «сиделец за прилавком просвещения», как метке окрестил его Герцен, подал государю рапорт «об искоренении крамолы» и настоятельной необходимости новой системы образования. В основе ее должны лежать «…истинно русские охранительные начала православия, самодержавия и народности, составляющие последний якорь Вашего спасения и вернейший залог силы и величия Отечества». Товарищ министра будто угадал давнишние мысли и устремления Николая Павловича. Рапорт, конечно, получил высочайшее одобрение. Так родилась главная формула всей последующей жизни императорской России.

Ю. Овсянников