Главный зодчий Петербурга Карл Росси. В отставке – Часть 8

Опубликовано: Май 15, 2013

Билет до Царского Села и обратно в первом классе стоит 5 рублей, во втором — 3 рубля 60 копеек, в третьем — 2 рубля 40 копеек. Прокатиться всей семьей — недешево, но, глядя на умильные лица детей, Карл Иванович не мог устоять. То-то было радости и восторга. А деньги? Не в них счастье. А разговоров и воспоминаний хватило надолго…

Вторая половина декабря установилась морозной и ясной. Город уже жил ожиданием Рождества: дети — елки и подарков, взрослые — обычными радостями и заботами праздника. Причем характер забот менялся от окраин к центру.

В тот вечер 17 декабря, накануне своего шестидесятилетия, Карл Иванович обсуждал с женой сложную проблему как рассадить завтра немногочисленных гостей за праздничным столом. Разговор нежданно нарушила горничная, вбежавшая с криком: «Барыня! Барин! Зимний дворец горит!» Как горит? Почему горит? Разве мог кто ответить на эти вопросы сразу… Завернувшись потеплее, Карл Иванович заспешил на Дворцовую площадь. Двинулся вдоль канала, а потом по Мойке. Уже всюду толпился народ, а выйти на самую площадь помешала цепь солдат, передававшая друг другу кирпичи. Они лежали тут же, заготовленные для строения Штаба гвардейского корпуса…

Из воспоминаний В. Жуковского, который жил тогда в бывшем Шепелевском доме на углу Миллионной и Зимней канавки: «…вся громада дворца представляла огромный костер, с которого пламя то всходило к нему высоким столбом, под тяжкими тучами черного дыма, то волновалось как море, коего волны вскакивали огромными, зубчатыми языками, то вспыхивало снопом бесчисленных ракет, которые сыпали огненный дождь на все окрестные здания. В этом явлении было что-то невыразимое: дворец и в самом разрушении своем как будто неприкосновенно вырезывался со всеми своими окнами, колоннами и статуями неподвижною черною громадой на ярком трепетном пламени». Так, наверное, горела Москва в 1812 году. Так, возможно, полыхал Рим, подожженный императором Нероном. А в толпе, затихшей при виде буйства огня, слышны были порой тяжкие вздохи и горестные замечания: «На все Божья воля!»

Ю. Овсянников